Главы из "Его адреса" А.Куба
Добавлено: 09 янв 2010 17:09
Александр Куба.
Его адреса.
Главы из романа.
**************************************************************************************
5. Семипалатинск.
Сокращённо Сем – ск. Семск, так и говорили, коротко и круто. От него сто километров вниз по Иртышу посёлок Чаган, при нём военный городок Семипалатинск-4. Это один из трёх крупнейших в Союзе аэродромов стратегической авиации, бригада ПВО, в которой служил отец, и часть военных строителей.
Въезжаем в городок с железнодорожной станции, конечно же, на улицу Ленина. Справа три квартала жилых домов, слева – четыре дома и только что отстроенная Новая гостиница, была ещё и Старая. Улица упирается в большую круглую клумбу, с бюстом Ленина посередине. За ней – ГДО, гарнизонный дом офицеров. Дальше высокий и крутой спуск к Иртышу.
Номеровались дома по мере застройки, подряд. Мы жили на Ленина 58, но по этой улице всего было десять домов. Причём первые три номера были на домах напротив.
Преобладала, так называемая, хрущёвская планировка: три подъезда, три этажа, небольшие комнаты, трамваем, кухонька, два на два, совмещённый санузел, с титаном на дровах. На кухне большая плита, тоже на дровах. Но так как в пустыне дрова немного того, так сказать, в дефиците, пища готовилась на керосинках. Электроплитки используются мало – долго. Зато с полной отдачей насилуются электродуховки. Не занятые работой женщины, до мазохизма изощряются в выпечке.
Года через два во дворах закопали резервуары для газа и в квартирах поставили газовые плиты. Для женщин это было освободительной революцией, не менее значимой чем Великая Октябрьская.
Первый квартал – дома старой постройки. С высокими потолками, большими кухнями и прихожими, ванными комнатами, стенными шкафами и даже с архитектурными излишествами, в виде пилястр, розеток и фигурных арок над окнами. В этом квартале были магазины, школа и Старая гостиница.
Мы приехали в апреле 1962 года. Из морозной зимы в горячее лето, из валенок по скрипучему снегу в босоножки по расплавленному асфальту. Приехали, как всегда, всей семьёй, без разведки. Квартиры, тоже как всегда, не было. Поселили нас в санчасти, в какой-то кладовке, но ненадолго, пока не освободился номер в гостинице, Старой. Несколько месяцев там.
Контейнер с вещами разгрузили в части, на складе связи. После разгрузки, сухой деревянный железнодорожный контейнер вдруг вспыхнул, вспыхнул как факел. Хорошо, отец не растерялся: вскочил в машину, выехал в степь, хорошо что заборов ещё не было, и, резким поворотом, сбросил его с кузова. Контейнер сгорел, пришлось за него платить. А маме, за каждой тряпкой или кастрюлей, - бегать в воинскую часть, через весь городок, на склад.
Меня отвели в школу. В первый класс «Д». Это о чём-то говорит! Школа большая, красивая: три этажа классов, а на четвёртом – актовый и спортивный залы. Большой двор, стадион, садик, росло там что-то чахленькое, считай, без названия, не разберёшь. Был небольшой огород и прекрасные производственные мастерские. Не всякий завод мог похвастать такими станками.
Учитель – Любовь Васильевна Ежова. Она была настолько представительной, что никто не мог дать ей кличку, как это было принято, или просто назвать училкой. Это была высокая стройная брюнетка, лет сорока. Чёрные внимательные, требовательные и в то же время очень добрые глаза. Это дама, педагог и мать. Всегда красиво причёсанная, со вкусом одета.
После скорого окончания учебного года, нас, с Геной, первый и последний раз в жизни, отправили в пионерский лагерь.
Лагерь был далеко, за Семипалатинском, стоял в сосновом лесу, на берегу большого озера, заросшего камышом. В камышах были спрятаны лодки, привязанные цепями к маленьким мосткам-причалам или просто к деревьям, уже ступившим в воду. Длинные узкие плоскодонки. Населённого пункта рядом не было, это были лодки рыбаков выходного дня, пользовались ими редко.
Генина компания ребят собрала солидную команду «пиратов». Так как я всё время старался бегать за Геной, хвостиком, а он был одним из «пиратских авторитетов», взяли и меня, юнгой. Лодки, разными путями, «отдавали швартовы», отгонялись за мыс, где их не было видно с берега, а там разыгрывались настоящие морские сражения. Но однажды, во время очередного похищения судна, директор лагеря не вовремя вышла прогуляться, да ещё и лодка дала течь. Вёсел, конечно же, не было, были шесты, обломки досок и одна лопата, похищенная с пожарного щита. Сплошной криминал!
Реакция директора была нормальной: набор слов, хоть и с трудом, но вписывался в нормативную лексику. Зато команда показала себя настоящими героями: удачно, вплавь, причалив лодку, полную воды, к пирсу, она, построившись, строевым шагом, с отданием чести директору, на виду у всего лагеря прошла в её кабинет. Случайно, меня с ними в тот момент не было. По этому вечером вся команда собирала чемоданы, ехать домой, а я сидел и горько плакал: уезжал мой герой, мой любимый старший брат. Но утром, на лагерной линейке, все пираты отдались на милость правосудия, сдали все штандарты и регалии и поклялись «на крови»:
- Мы больше не бу…!
И гуманное правосудие решило не вешать их на реях, а оставить отбывать свой срок в лагере. Что было гуманней – вопрос сложный.
Но лагерных тартур пираты не выдержали и подались в лесные разбойники. В лесу был построен шалаш – штаб, на деревьях – гнёзда – боевые посты, из старых арсеналов достали оружие. Но это было уже не то, моряк на суше – что корова под седлом.
«Взвейтесь кострами синие ночи!
Мы пионеры, дети рабочих!
Близится эра светлых годов.
Клич пионера: «Всегда будь готов!»»
Были большущие костры лагерных праздников и маленькие, обычные, походные. Были хорошие задорные песни у костра и художественная самодеятельность. Была экскурсия в колхоз, на образцовую молочную ферму. Что мне, как настоящему знатоку и ценителю молока, очень понравилось: пей – не хочу! Как у тёти Лакери.
Прощальный карнавал, где мы, с друзьями из моего, младшего, отряда, благодаря оконным, ярко-жёлтым, занавескам, присутствовали в качестве непобедимой тройки мушкетёров, во главе с неунывающим Д’Артаньяном. Прощание, первые клятвы в вечной дружбе: «Один за всех, и все за одного!»
Дома две новости:
- Мы уже живём в отдельной двухкомнатной квартире!
- Приехали Нарыжные! Владимир Иванович на должность заместителя командира бригады. Наверное через год он стал командиром.
С Иваном мы были неразлучны. Время от времени круг друзей расширялся, кто-то присоединялся к нам, кто-то отходил. Это были и старшие ребята и младшие, но наша дружба была нерушима, мы были как братья. Лидера, как такового, не было. Я был более подвижен, изворотлив, Иван медлителен, но упрям и прямолинеен, как танк.
Вся наша жизнь, все развлечения были связаны с Иртышом. Это красивая, широкая и быстрая судоходная река. С очень чистой водой и изобилием рыбы.
Сразу за Домом офицеров, отделённый большой песчаной косой, - залив, «лягушатник». С любой глубиной, от «по горлышко» до «лёжа пуп намочить». Здесь всегда куча детей и их мам.
Прекрасные песчаные пляжи и дно. С нашей стороны крутой обрыв, метров наверное пятнадцать, весь побитый дырками ласточкиных гнёзд. Вниз по течению, от городка, этот обрыв подходил прямо к воде, а вверх – отступал всё дальше. Там были заливные луга, полоска лиственного леса, а дальше – даже зарыбленные маленькие озёра – ямы, где вода обновлялась только в половодье.
Весь досуг отдавали реке. Плавать научились быстро: по-собачьи, по-морскому, в размашки и на спинке. В первый же год ходили на длинные заплывы по течению и совершили первую экспедицию на «тот» берег. Плыли на автомобильных камерах. И, хоть зашли далеко, нас чуть не пронесло мимо острова. Напротив городка было два острова, больших, с лесом, разделённых неглубокой, но широкой, метров сто, протокой, с очень быстрой водой. А дальше, по течению, река делала довольно крутой поворот, с сопутствующими водоворотами, где каждый год кто-нибудь тонул, вплоть до пловцов – спортсменов.
Эта экспедиция была для нас подобна подвигу Робинзона Крузо. Вторая, уже без камер, своим ходом, вплавь, была предпринята на следующий год, после второго класса. На обратном пути удачно выплыли на своих родителей, повергнув их в шок. Ивана скромно выпороли, а с меня, бледная, как полотно, мама взяла слово больше этого не делать. Отец не сказал ничего, даже старался не смотреть в мою сторону, отводил растерянный взгляд, как будто должно быть стыдно не мне, а ему. Они ведь уже похоронили двух сынов. Что они пережили? Это конечно страшно.
Моего слова хватило дня на два. Преграды нас только подтолкнули открыть регулярные рейсы то за черёмухой, то за цветами, то за камушками.
Подальше от городка, на деревьях, устраивали штабы. Собственно, штабы были разные, но всегда были. Первые – в подвалах домов, под лестницами, на крышах. Но по мере роста криминализации и ценности, хранимых там вещей, переносились всё дальше от всевидящих глаз наших мам. Рыли землянки в степи, в крутых берегах реки, куда можно было добраться только вплавь, плели из веток и строили из досок, тщательно маскируемые, «гнёзда» на деревьях, с верёвочными лестницами и мостами между ними. Для изготовления которых за одну ночь были срезаны все бельевые верёвки в наших двух кварталах.
Игрушек не было, всё делали сами. Первые машинки вытачивали из кирпичей. Легковые и грузовые, трактора и военные тягачи. Создавали целые автопарки. Столько тратили времени и сил, что играть уже не хотелось. Любовались творениями рук своих и вытачивали новые, ещё краше.
Потом были «Три мушкетёра» - пошли проволочные шпаги, «Спартак» - деревянные короткие мечи, «Гусарская баллада» - сабли и пистолеты. Первые пистолеты шпулечные – резинка и алюминиевый скоблик, с бельевой прищепкой, потом с курком, позже различные самопалы, поджиги, взрывпакеты различных модификаций, бутылки с карбидом, болты, трубки, ключи. Всё это начинялось, вот уж поистине, адскими смесями. В ход шли спички, магниевые и алюминиевые опилки, серебрянка, бертолетова соль, красный фосфор, марганцовка, кристаллический йод, все возможные виды пороха и все существующие калибры патронов.
Мы ведь жили в военном городке и у нас были отцы и старшие братья: было где «стянуть» и у кого научиться. Если бы не наши мамы, у нас и атомная бомба была бы, хотя бы маленькая. Только они, своими регулярными обысками, заставляли нас соблюдать договор о нераспространении.
Не говоря о старших братьях, даже у меня, в четвёртом классе, был самодельный однозарядный мелкокалиберный пистолет, а в пятом, за деньги из своей копилки, рубля три, уже купил себе пистолет ТТ. Весь обгорелый, но рабочий. Только без обоймы, приходилось заряжать через выбрасыватель. Но детские пальчики тоненькие, везде залезут. Его я честно сдал, вместе с парой «финок», перед уездом первому в городке, только что появившемуся милиционеру. К чему меня подтолкнул какой-то герой невидимого фронта, неизвестный мне «Павлик Морозов». Для беседы участковый пригласил меня прямо с урока, «с вещами». Отпираться было бессмысленно. Но, благодаря обилию таких «цацок» у детей, до отца это даже не дошло.
Обгорел этот пистолет, скорее всего, на полигоне. Семипалатинский атомный полигон, о котором так много говорили империалисты и прочие противники советской власти, находился всего в ста километрах от нас. Тот городок назывался «Берег», наверное по телефонному позывному. Позже я на карте встречал название станции Конечная. Хорошее название, не в бровь, а в глаз.
Почти каждое воскресенье, в 11.00 часов проводились ядерные испытания. По гарнизонному радио нас приглашали выйти из домов на безопасное расстояние, с документами, деньгами и ценными вещами. Тут можно было видеть разницу между имущими и малоимущими. Городок, в основном, лётный. В те времена, у лётчиков уже были личные машины, моторные лодки и прочие предметы мелкобуржуазного разложения, то есть роскоши. А ПВОшники или пушкари, как нас называли, - голь перекатная. Дай Бог нормально в отпуск в Европу съездить всей семьёй. Соответственно и выходили: лётчики с чемоданами, а наши родители – с семечками.
Мы, пацаны, сначала выходили со взрослыми, а потом, наоборот, залазили на крышу. Интересно когда дом качается.
Время от времени ходили солдаты с приборами, измеряли уровень радиации, отмечали на домах трещины.
Наши отцы бывали на полигоне регулярно. Из их разговоров мы знали, что испытаниям подвергались все виды боевой техники и вооружения, а также вся бытовая техника и легковые автомобили. Только этот дефицит ставился подальше от взрыва, разбирался и, в виде запчастей, отправлялся, целыми эшелонами, в более населённые части страны.
Кто этим занимался? Конечно не рядовой состав, но втянут в этот бизнес был довольно большой круг лиц, в том числе и из нашей части.
Был период, у всего нашего мальчуганства, больших морских сражений и походов. Который, как и у Петра Алексеевича, Первого, начинался с кораблестроения. Строили различные конструкции, порой и оригинальные. Ребята постарше строили настоящие лодки, хотя и самого простого профиля – плоскодонки и байдарки. А нам бы, что попроще: почти всё на базе автомобильных камер, от индейских пирог, ноги в воде, до авианосных дредноутов на десяти, связанных досками, баллонах. Витька Елесин сделал деревянный каркас, обтянул его старой солдатской плащ-палаткой и несколько раз покрасил это половой масляной краской. Мы, с Иваном, пошли ещё дальше по пути упрощения конструкции: две параллельные доски, с зарезанными полукругом концами, и прибили лист фанеры. Получилось два корыта, где-то полтора метра длиной и метр между бортами. Хоть и с трудом, но на борт мы могли взять даже десант – ещё одного шпингалета младшего школьного возраста. Наши МДК, малый десантный корабль, сильно сносило течением, по этому всё, на что они были способны, это бои в лягушатнике. Но каждый день их нужно было носить из дома к реке и обратно, а с учётом обеда – дважды. Мы их пытались модернизировать: заменяли фанеру брезентом, ставили паруса, но это только утяжеляло конструкцию – распорки, мачта, банка. Проще было снять эти клипера с вооружения, а всю матросню опять забрить в мушкетёры.
В этот период шло большое сокращение армии. Правильнее наверное – реструктуризация. Расформировывались части, кого-то отправляли в запас, кого-то в другие войска. В нашей части можно было встретить офицеров в лётной форме и, что особенно приятно посреди пустыни, моряков.
В поддержку решения правительства, в газете «Известия» был напечатан фельетон Степана Олейника «Гиревик». Его смысл состоял в том, что офицер на службе «бьёт баклуши», в сорок пять лет выходит на очень солидную пенсию и, от безделья и избытка здоровья, развлекается гирями. Это было в начале шестидесятых, когда практически все офицеры, пенсионного возраста, были фронтовиками. Ответ написал поэт, не оставивший своего имени потомкам, хотя я и пытался его найти. Поэма так и называлась: «Ответ Степану Олейнику на фельетон «Гиревик»». Наверное, была она, переписанная, у каждого офицера. Даже через двадцать лет, когда уже служил сам, я встречал молодых офицеров, знавших поэму наизусть. Она и сейчас хранится в моём архиве:
Здравствуй дорогой Степан!
Пишет с Н-ска капитан.
………………………….
По порядку, понемногу
Опишу его дорогу…
…………………………..
Его били пулемёты,
Накрывали миномёты,
Жгли, бомбили, окружали,
Окружив, уничтожали.
А он жив, назло врагу.
……………………………
В зной, в пургу, и в дождь, и в град
В поле он ведёт солдат.
Он не ведает покою,
Он готов в поход и к бою.
…………………………….
У военных, всякий знает,
Середины не бывает.
Коль Восток – так это Дальний,
Если Север – так уж Крайний.
………………………………
Пусть писака умный тот
Примет роту или взвод,
Пусть лет двадцать он прослужит,
Пусть судьба его покружит,
Пусть пешком пройдёт пол света
На ученьях в одно лето.
Пусть в наряде год пробудет,
Пусть сирена его будит,
Пусть семью, за все лет двадцать,
Он посмотрит лет двенадцать.
Пусть в лесу, среди зверей,
Поживёт он без людей,
Пусть узнает все невзгоды,
Пусть пройдёт огни и воды,
А потом уйдёт в запас.
Это будет в самый раз.
Самый голый реализм поэмы был у меня перед глазами, а проза поэзии подсказывала, что беззаботное, счастливое детство это аванс, данный мне перед службой. Что не служить я не могу, не имею права, это было бы предательством, не только по отношению к нашим отцам, но и ко всему человечеству, которое отстояли именно они. В офицерской чести и самоотверженности в службе сомнений не было.
Капитаном третьего ранга был и заместитель отца Кузькин. Кузькины коренные Питерские, точнее – Ленинградцы. Много лет жили в Германии, в семье говорили на немецком. Больших интеллигентов в своей жизни я не встречал. Магнитофонные записи у них были только классической музыки, причём, больше камерной. Стены квартиры были обвешены репродукциями картин, которые менялись каждый месяц, с обязательным экзаменом Андрею, их сыну. Он на год был младше нас, но гуляли мы вместе.
Кроме общеобразовательной школы, и я, и Гена учились в музыкальной, по классу баяна. Ходить надо было со своим инструментом, для чего был сшит чехол с лямками, как у рюкзака. Баян был очень большой и тяжёлый, но до пятого класса я довольно успешно совмещал эту атлетику с учёбой.
Успехи в музыке и пении поставили меня на путь к звёздам, то есть привели в художественную самодеятельность. В военных городках это солидный пласт культуры. Женщинам работать негде, хотя многие из них имели гуманитарное и музыкальное образование, были молоды и энергичны, как говорили, имели активную жизненную позицию. И конечно же все они хотели, чтобы их дети меньше лазили по свалкам металлолома, всё шире развивая свои пиротехнические способности.
Создавались женсоветы при воинских частях и родительские комитеты в школе, хоры детские, мужские, женские и смешанные, с колоссальным количеством активных членов, драматические кружки, духовые оркестры и клубы чтецов…
И всё это в трёх экземплярах: в школе, в части и просто во дворе. Причём, дворовая самодеятельность была организованная женщинами и самой детворой. Последнее из явлений пожалуй самое уникальное. Были написаны две пьесы. Одну написал мальчик: фашисты – советский разведчик – партизаны; а вторую – девочка, чтобы не ударить лицом в грязь: глупый поп – шустрый слуга – барышня. Создали кукольный театр, кукол делали сами из папье-маше. А кроме этого, кто во что горазд: песни, танцы, стихи. Во дворе, благо места много, сколотили эстраду, правда, небольшую, но зато с гримёркой, поставили скамейки. Абсолютно всё делалось детьми, без малейшего вмешательства взрослых.
За один театральный сезон, сентябрь – октябрь, было дано четыре концерта, длительностью до пяти часов. Потом, естественно, всё было заброшено, надоело. Чего нельзя сказать об официальной самодеятельности. На все праздники, безотказно: в школе, в Доме офицеров, для солдат отдельно, в госпитале, во дворе, в порядке культурного обмена с соседними частями и регулярные смотры-конкурсы, как по линии народного образования, так и под зорким, заботливым оком политотдела.
Я, поющий в Братске под аккомпанемент Геныного баяна, дорос до серьёзного эстрадного оркестра части.
* * * * * * * * * * * *
По радио сообщили о снятии Н. С. Хрущёва с постов Генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Верховного совета.
Как раз папа пришёл на обед, и я, радостно, ведь критику некоторых его решений давно слышал от взрослых, сообщаю ему:
- Никиту скинули! – на что услышал очень резкое:
- Тебя пока это не касается.
Со мной он таким тоном никогда не разговаривал. Или жизнь научила придерживать язык, и он давал мне первый урок осторожности, или действительное отношение к Никите Сергеевичу было значительно сложнее, чем принято считать.
Тяжело и неблагодарно судить прошлых правителей, а мы, средние обыватели более поздних поколений, вообще не имеем права. В частности Хрущёв: хотел досыта накормить страну – стал выращивать кукурузу, как самую урожайную и универсальную зерновую культуру; старался обеспечить всех квартирами – строил блочные малогабаритки, но много и быстро. А какое это было счастье, после бараков, общаг, коммуналок, получить отдельную квартиру! Стремился к созданию эффективной, малочисленной, высокотехнологичной армии – фактически построил ракетные войска стратегического назначения, войска ПВО, атомный флот, стратегическую авиацию. Но в памяти многих, вбитое в головы политиками: Хрущёв – создатель очередей за хлебом, автор пресловутых «хрущёвок», ставших синонимом чуть ли не лагерных бараков, человек который разогнал армию. Да, ещё: он ведь перед Сталиным танцевал «Гопака»!
А почему перед Сталиным? Может просто танцевал? От широты натуры, чтобы тряхнуть казацкой удалью, чтобы показать, что он простой выходец из своего народа, что не забывает свои корни. Что же в этом плохого?
* * * * * * * * * * * *
Одноклассники, в основном, дети военных, хотя жили в городке и гражданские. В классе было до десятка казахов. Все хорошо говорили по-русски, различий между нами не было.
В стороне держался только Каюмов, его отец был при высокой должности, а чинопочитание у азиатских народов, как я успел заметить, вообще хорошо развито. Каюмов сумел перенести это чванство и на себя.
Казахские девочки – тихие, пугливые и смешливые газели. Общались, в основном, с девочками, на мальчиков только озорно стреляли глазками и, после перешёптываний, обидно смеялись.
Самой яркой личностью, из казашат, был Байдалимов. Байдалимчик, как все его звали. Невысокого расточка, с большой, абсолютно круглой, налысо выбритой, головой. Воистину – луноликий. Его ничем нельзя было омрачить. Смешливый и простодушный, с детской непосредственностью объяснял девочкам, что такое обрезание и даже показывал, но девочки убегали:
- Дурак!
Происхождением, Байдалим, был из очень бедной и много многодетной семьи. Жили они в степи, на кошаре. Ходить в школу далеко, занятия он часто пропускал и учился, мягко говоря, неважно. К началу учебного года ему покупали синий лыжный костюм, как говорили «с начёсом», и его он не снимал до нового учебного года, в самом прямом смысле. Он не мылся и не стирался, искренне удивляясь:
- Зачем?
От него исходил резкий специфический запах. Приятным не назовёшь, но и отталкивающим тоже. Дискомфорта в наши взаимоотношения этот запах не вносил. Нижнего белья под лыжным костюмом не было, появляющиеся дырки, даже большие, зашивались редко, не говоря уже о мелких. Смуглой попе смеялись девочки, смеялся сам Байдалимчик, но скоро привыкали, до новой дырки.
В апреле уже можно было купаться, часто ходили на речку всем классом, после уроков. Байдалимов купался голый. Сначала убегали девочки, но потом стали прогонять его, и к компании он присоединялся уже водным путём. Сверкнув ягодицами, делал «уточку», получал от наших хохотушек привычное:
- Дурак!
- Вот дурак! Вы только посмотрите! – и плыл одеваться.
Загорать прибегал уже в своих тёплых штанах.
В Чагане была прекрасная охота и рыбалка. Отец охотником не был. Хотя и покупал ружьё, под давлением товарищей, но так ни разу из него не выстрелил. Говорил, что в войну настрелялся.
Нарыжные – другое дело. Заядлым рыбаком и охотником был не только Владимир Иванович, но и Валентина Захаровна. Долго ещё их наследники будут носить воротники из рыжих лис, а мы часто лакомились у них зайчатиной, фаршированной дробью.
Зато рыбалкой увлекались все. Ехали автобусами и служебными машинами, семьями, всем коллективом части. За один заход бредешком, метров пять – семь, вытаскивали ведро рыбы и обязательно пару щук. Разжигали костры, уху варили ведрами, пили горькую, купались, дурачились и, конечно же, пели.
Чуть дальше от городка, где меньше шума, рыба шла сплошным косяком уже метр от берега. Можно было привязать крючок с ниткой прямо к пальцу, без удилища и наживки, и подсекать чабаков, размером с хорошую ладонь, видя в воде, хрустальной чистоты, как они «нюхают» хитрую снасть. Любители ловили на удочки, закидушки и перемёты, но это, считай, - спортсмены.
В трёх километрах от городка в Иртыш впадала речушка Чаганка. Весной это грозная полноводная река, метров тридцать шириной, подмывала берега, меняла песчаное русло и легко сносила все мосты. А после половодья это «переплюйка», по колено. Машины легко переезжали её вброд, пока строился новый мост, и история повторялась. Вот здесь-то была моя любимая рыбалка – руками. Под камнями пряталась очень вкусная рыбка – галец. Круглая, сантиметров до двадцати пяти длиной, похожая на угря. Без костей, один хребет.
Утром я мог подскочить на велосипеде, за пол часа наловить трёхлитровый бидончик и накормить всю семью вкусным завтраком.
Были варвары, которые делали железные полутораметровые вилки или просто столовые привязывали к палкам, чтобы даже не наклонятся, и били, часто перебивая рыбу пополам. От этих половинок меня бросало в дрожь.
Занимались этим только взрослые дяди, пацаны ловили чисто – руками, престижно.
Зимой из части отправляли рыбаков на озеро Зайсан, для всей части. Мороженая рыба привозилась машинами и делилась мешками.
Солдаты тоже не были обижены. Их вообще кормили хорошо, везде на дивизионах были большие подсобные хозяйства: свиньи, куры, даже коровы. Были огороды и большие бахчи. Свежие арбузы и дыни все ели до Нового года. Солдаты умудрялись делать арбузное вино, брагу, прямо на бахче. Вырезали в арбузе треугольник, как на пробу, насыпали немного сахара, для затравки, и через несколько дней спиртсодержащая бурда готова. Долго офицеры не могли догадаться об этих плантациях Бахуса.
* * * * * * * * * * * *
Городок в степи. Зона полупустыни. Это «полу» - делит Иртыш. На его правом берегу сосновый лес, где-то там есть совхоз, ближайший населённый пункт. Но ехать до него далеко, через паромную переправу, мостов нет. На нашей, левой стороне, настоящая пустыня.
В песне поётся «вечная весна», а там, в Казахстане, вечное лето. Очень короткая осень, это когда уже осыпались высушенные солнцем листья с посаженных деревьев. Короткая зима, как правило, снежная, ветреная. Снег пополам с песком, сугробы очень плотные, утрамбованы ветром. Мы ножовками пилили большие кирпичи и строили грандиозные крепости, а в наносах у бетонного забора рыли лабиринты ходов. Получалось нечто среднее между Киево-Печерскими лаврой и Линией Маннергейма. А весна это пара обильных, нежно радиоактивных, дождей, скромно цветущая степь, жуки скарабеи, строящие свою «снежную бабу» и ковыль, серебряным морем.
Вечное лето, оранжевый мир: оранжевый песок, оранжевое солнце, дома, покрашенные в грязные жёлто-розово-оранжевые цвета, и даже редкие чахлые деревья и кустарники, в городке, облеплены толстым слоем оранжевой пыли.
Песчаные бури, какую дозу радиации они несли, никто не знал. Тоже оранжевые. Песок, пыль всегда и везде: на зубах, в квартирах, с герметично заклеенными окнами, в еде, в чернильнице-непроливашке, даже в воде, текущей из крана. К ним привыкаешь, и скоро хрустишь, вроде даже со смаком.
* * * * * * * * * * * *
В части ЧП – взорвалась ракета. Точнее – самозапустилась на пусковой установке, в горизонтальном положении, а взорвалась, самоуничтожилась, не видя цели, уже перевалив за капонир.
Живы, слава Богу, все, но пять солдат обгорели. Самому тяжёлому необходимо переливание крови. Нужны доноры, перенёсшие ожоги. Я, к тому времени, на боевом счету уже имел два обширных ожога третьей степени. Кипящим парафином, Гена варил первобытные жвачки, и, как это ни стыдно, манной кашей. Умудрился вывернуть на себя кастрюлю ещё в Братске.
Мама, вроде мимоходом, спросила, смог бы я сдать свою кровь. Она спросила так, между прочим, наверняка зная, что найдутся взрослые доноры. А я ребёнок очень впечатлительный. Мне страшно! Это ведь, фактически, кусок меня отрежут и кому-то отдадут.
А я не дам?
А кто-то умрёт?
Я сильно переживаю, не могу ночью уснуть. Отказать я не могу, но эта кровь, по ощущениям, как-то превращается из «куска меня» в «часть меня», в уже нечто одухотворённое, часть моего сознания или как мой ребёнок. И я должен его кому-то отдать. Но кому? Никому не говоря ни слова, я иду в госпиталь, знакомиться с солдатом, даже несу какую-то передачу. О том, что я будущий донор, конечно же, молчу. Солдат очень плох, лежит весь в бинтах, лежит даже не прикрытый одеялом, считай, без сознания. Где нет бинтов, видна сгоревшая потресканая кожа, сочащиеся страшные раны. Я уже страдаю за него, как за себя, вроде даже боль чувствую, я уже не сомневаюсь, что сделаю всё возможное, чтобы облегчить его страдания. Хожу каждый день, но кровь у меня никто не просит, а через неделю его, самолётом, отправляют в Москву. Я, хоть и сожалею, что не смог ему ничем помочь, но вздыхаю облегчённо. Всё-таки страшно!
* * * * * * * * * * * *
Пасха. Мама, с тётей Валей, заранее покрасили яйца, напекли пасок, пирогов. Наготовили от души. Мама ещё суетится, как всегда, поёт. Папу ждём со службы к обеду.
Стук в дверь, и сразу кто-то вошёл, дверь никогда не закрывалась:
- Можно?
Мы, с мамой, спешим встретить гостя. На пороге стоит пожилая женщина, в старой фуфайке и тёплом платке, не смотря на жару. Толи нищенка, толи пьяничка, а может больная:
- Христос Воскрес!
- Воистину Воскрес! – радостно отвечает мама и троекратно целует женщину.
- Подайте, Христа ради.
И мама быстро накладывает ей в торбу всё что есть у нас вкусного и ещё и денег даёт.
- Дай вам Бог здоровья! Спасибо, милая!
- Хай и Вам Господь допомогае! – почему-то по-украински отвечает мама.
Проводив женщину, она села к столу и задумалась, с какой-то светлой, мечтательной улыбкой.
- Мам, а ты чего с тётей целовалась? – спрашиваю я.
Мама прижимает меня к себе, целует, гладит по голове:
- Сегодня, сынок, Святая Пасха. День, когда воскрес Иисус Христос, распятый на кресте. Сегодня все должны говорить не «Здравствуй», а «Христос Воскрес!», а отвечают: «Воистину Воскрес!» - и целуются, в знак любви ко всем людям, говорят, христосуются. Это самый большой праздник на свете.
- Мама, ты что, в Бога веришь? Ты же коммунист?!
- Моя мама верила и меня молитвам учила.
- Ты что и молитвы знаешь?
- - Конечно, - и мама читает, с любопытством глядя на меня, какое она производит впечатление. – Отче наш, иже еси на небесех!
Да святится имя Твое.
Да приидет царствие Твое.
Да будет воля Твоя…, - она читает до конца, я не перебиваю её, я впервые слышу слова молитвы.
- Когда мы говорим: «Слава Богу!» или «Господи помилуй!», - это тоже молитва, обращение к Богу.
- Но ведь Бога нет, - не унимаюсь я.
- Этого никто не знает. Бога никто не видел и не может увидеть, но он везде. Кто-то ведь создал всё то, что ты видишь вокруг себя. А учит он только добру и любви, в этом ничего плохого нет.
- А почему верующих называют жёвто-блакитниками? – откуда-то вспомнил я.
- Нет, это наш, украинский флаг, жёлто-голубой. Жёлтое поле хлеба и голубое, блакитное, небо над ним. Он был раньше, до советской власти.
- При царе?
- Нет, ещё и царя не было. Была Киевская Русь, были князья. Всё это будешь в школе учить.
Я представил себе поле спелой пшеницы, на пригорке, у тёти Лукерьи, прямую линию горизонта и голубое, безоблачное небо. Красиво!
Действительно, трудно представить себе что-нибудь более украинское.
* * * * * * * * * * * *
Во время песчаной бури, я пытался на велосипеде пробиться к дому, но на меня налетел мужчина, бежал вслепую. Сбитый, я ударился головой о бордюрный камень. Сильное сотрясение мозга, три дня не приходил в сознание.
Только оклемался, едем в отпуск на Украину. Пересадка в Новосибирске. Побежал за Геной через дорогу и угодил под машину. Черная «Волга» большого чиновника. Пять метров летел как птичка, только приземлился неудачно – головой асфальт примял. Снял скальп, разбил нос и глаз. Врачи пообещали хорошую лысину и зрение. Пророки, блин! Всё с точностью до наоборот: ни лысины, ни зрения.
Лечили меня в НИИ травматологии и ортопедии. Со мной остался папа, а мама, с Геной, поехали, пока, на Урал, к маминому брату, ссыльному, дяде Пете. Папа от меня не отходил целый день, сам жил в гостинице, рядом. Купил мне сначала радио подушку, для трансляционной сети, но радиосеть работала плохо, так он принёс транзисторный приёмник «Атмосфера-2М». Это была страшная редкость. Но побыл он у нас только до приезда на Украину. Дядя Сеня был от транзистора в таком восторге, что папа не мог ему его не подарить.
В палате нас было четверо, все очень тяжёлые. Но отец, балагур и весельчак, сумел создать такую атмосферу, что стоны прекратились, только смех, сквозь боль и кряхтение.
Подлечили, подлатали, выписали досрочно – отец дал расписку, и поехали за мамой, в село Петрокаменское, под Нижним Тагилом.
Интересны и непривычны уральские сёла. Основательные, крепкие и мрачные. Дома на два входа – чистый и рабочий, с кухни, стоят одной стеной прямо на улицу. Под окнами, обязательно, скамейка. Высокие дощатые заборы, глухие, непробиваемые ворота, с запорами из цельного бревна. Вот где «мой дом – моя крепость». Чистый двор застелен толстыми струганными досками, всё хозяйство, считай, под одной крышей: везде навесы, дощатые тротуары. В конце маленького, по украинским меркам, огорода обязательно – баня. Всё из некрашеного дерева, потемневшее от времени, какое-то куркульское, страшноватое.
Дядя Петя и тётя Настя, его жена, уже на пенсии, но держат большое хозяйство: корова, свиньи, пчёлы и вся остальная мелочёвка, как положено. Есть мотоцикл «Иж-49», раритет Ползунова, и мотороллер «Тула». Гене уже доверяют кататься, а мне даже сзади нельзя – болит голова.
Радости дяди Пети не было предела: не знал куда посадить и чем угостить. Русская печь «не выключалась», с раннего утра до глупой ночи там что-то варилось, пеклось, томилось и шкварилось.
Лес, большие луга, горы – холмы, чуть больше чем у нас на черкащине, - приволье. Но дорог нет. В распутицу, то есть всё лето, раз в неделю в Нижний Тагил летает самолёт «Ан-2», кукурузник. За две недели, что мы там гостили, солнышка не видели ни разу. Всё время моросил дождь. Таким мне Урал и запомнился.
* * * * * * * * * * * *
Первый звонок пятого класса. Зоя Васильевна передаёт нас Светлане Ивановне.
Расчувствовалась, расплакалась. Каждому что-то поправляет в одежде, целует и идёт к своим новым первоклашкам.
Новая классная дама, Светлана Ивановна, преподаёт математику. Мы у неё первые. Она только закончила институт и приехала в городок с молодым лейтенантом. Молодожёны, детей у них ещё нет. Лейтенант тоже здесь, на линейке, он снисходительно смотрит на нас и с восторгом на свою Светлану, свет Иванну. Та же, с ума сойти какая, серьёзная, в своём новом статусе, и абсолютно не замечает своего супруга.
Светлана, как мы её звали, хороший знающий преподаватель, в меру требовательна. Сумела привить нам любовь к предмету, а кого надо и заставила полюбить. Но она уже не та мама-квочка, к которой мы привыкли, а настоящий руководитель: прочитать правило, повесить объявление на доске «классный уголок», провести собрание. Не было у неё ещё этой материнской жилки. Никому она не вытрет нос, не успокоит, не подбодрит.
Но в любой школе всегда есть педагог с широчайшей душой, который только и живёт школой, детьми и своим предметом. У нас такой была Серафима Ивановна, Сара, учитель географии. Кроме занятий, она вела факультатив, кружок, регулярно проводила различные викторины, географические вечера, выпускала сразу несколько стенных газет, разной тематики, а ещё вела туристскую спортивную секцию.
Уже давно заболевший путешествиями, я пришёл в секцию первым и притянул Ивана. Хотя для меня сухопутные маршруты были только уступкой детству. Я мечтал о море и кораблях. Мне как-то не попадались интересные книги о первопроходцах. Исключение составил отчёт Пржевальского о путешествии по Тянь-Шаню. Но разве могут холодные скалы и ледники встать в один ряд с экзотикой островов, тайнами глубин и мощью штормов. Против лошади Пржевальского вставала армия невиданных чудовищ. А его каравану противостоял целый флот линкоров, бригов, корветов и клиперов, с их гротами, стеньгами, шкиперами и марсовыми. Сколько поэзии и романтики, отчаянного героизма и показушной бравады. Вот что ждёт меня впереди, вот к чему я буду стремиться.
Но когда я, после аварии, одел очки, друзья сказали однозначно:
- Моряков в очках не бывает.
Я вынужден был это признать и, в принципе, смирился со своей судьбой, но играл всё равно в корабли и моряков. Даже если мы все играли в машины, я представлял себя на корабле. Ведь никто не видел, что я кручу не
Его адреса.
Главы из романа.
**************************************************************************************
5. Семипалатинск.
Сокращённо Сем – ск. Семск, так и говорили, коротко и круто. От него сто километров вниз по Иртышу посёлок Чаган, при нём военный городок Семипалатинск-4. Это один из трёх крупнейших в Союзе аэродромов стратегической авиации, бригада ПВО, в которой служил отец, и часть военных строителей.
Въезжаем в городок с железнодорожной станции, конечно же, на улицу Ленина. Справа три квартала жилых домов, слева – четыре дома и только что отстроенная Новая гостиница, была ещё и Старая. Улица упирается в большую круглую клумбу, с бюстом Ленина посередине. За ней – ГДО, гарнизонный дом офицеров. Дальше высокий и крутой спуск к Иртышу.
Номеровались дома по мере застройки, подряд. Мы жили на Ленина 58, но по этой улице всего было десять домов. Причём первые три номера были на домах напротив.
Преобладала, так называемая, хрущёвская планировка: три подъезда, три этажа, небольшие комнаты, трамваем, кухонька, два на два, совмещённый санузел, с титаном на дровах. На кухне большая плита, тоже на дровах. Но так как в пустыне дрова немного того, так сказать, в дефиците, пища готовилась на керосинках. Электроплитки используются мало – долго. Зато с полной отдачей насилуются электродуховки. Не занятые работой женщины, до мазохизма изощряются в выпечке.
Года через два во дворах закопали резервуары для газа и в квартирах поставили газовые плиты. Для женщин это было освободительной революцией, не менее значимой чем Великая Октябрьская.
Первый квартал – дома старой постройки. С высокими потолками, большими кухнями и прихожими, ванными комнатами, стенными шкафами и даже с архитектурными излишествами, в виде пилястр, розеток и фигурных арок над окнами. В этом квартале были магазины, школа и Старая гостиница.
Мы приехали в апреле 1962 года. Из морозной зимы в горячее лето, из валенок по скрипучему снегу в босоножки по расплавленному асфальту. Приехали, как всегда, всей семьёй, без разведки. Квартиры, тоже как всегда, не было. Поселили нас в санчасти, в какой-то кладовке, но ненадолго, пока не освободился номер в гостинице, Старой. Несколько месяцев там.
Контейнер с вещами разгрузили в части, на складе связи. После разгрузки, сухой деревянный железнодорожный контейнер вдруг вспыхнул, вспыхнул как факел. Хорошо, отец не растерялся: вскочил в машину, выехал в степь, хорошо что заборов ещё не было, и, резким поворотом, сбросил его с кузова. Контейнер сгорел, пришлось за него платить. А маме, за каждой тряпкой или кастрюлей, - бегать в воинскую часть, через весь городок, на склад.
Меня отвели в школу. В первый класс «Д». Это о чём-то говорит! Школа большая, красивая: три этажа классов, а на четвёртом – актовый и спортивный залы. Большой двор, стадион, садик, росло там что-то чахленькое, считай, без названия, не разберёшь. Был небольшой огород и прекрасные производственные мастерские. Не всякий завод мог похвастать такими станками.
Учитель – Любовь Васильевна Ежова. Она была настолько представительной, что никто не мог дать ей кличку, как это было принято, или просто назвать училкой. Это была высокая стройная брюнетка, лет сорока. Чёрные внимательные, требовательные и в то же время очень добрые глаза. Это дама, педагог и мать. Всегда красиво причёсанная, со вкусом одета.
После скорого окончания учебного года, нас, с Геной, первый и последний раз в жизни, отправили в пионерский лагерь.
Лагерь был далеко, за Семипалатинском, стоял в сосновом лесу, на берегу большого озера, заросшего камышом. В камышах были спрятаны лодки, привязанные цепями к маленьким мосткам-причалам или просто к деревьям, уже ступившим в воду. Длинные узкие плоскодонки. Населённого пункта рядом не было, это были лодки рыбаков выходного дня, пользовались ими редко.
Генина компания ребят собрала солидную команду «пиратов». Так как я всё время старался бегать за Геной, хвостиком, а он был одним из «пиратских авторитетов», взяли и меня, юнгой. Лодки, разными путями, «отдавали швартовы», отгонялись за мыс, где их не было видно с берега, а там разыгрывались настоящие морские сражения. Но однажды, во время очередного похищения судна, директор лагеря не вовремя вышла прогуляться, да ещё и лодка дала течь. Вёсел, конечно же, не было, были шесты, обломки досок и одна лопата, похищенная с пожарного щита. Сплошной криминал!
Реакция директора была нормальной: набор слов, хоть и с трудом, но вписывался в нормативную лексику. Зато команда показала себя настоящими героями: удачно, вплавь, причалив лодку, полную воды, к пирсу, она, построившись, строевым шагом, с отданием чести директору, на виду у всего лагеря прошла в её кабинет. Случайно, меня с ними в тот момент не было. По этому вечером вся команда собирала чемоданы, ехать домой, а я сидел и горько плакал: уезжал мой герой, мой любимый старший брат. Но утром, на лагерной линейке, все пираты отдались на милость правосудия, сдали все штандарты и регалии и поклялись «на крови»:
- Мы больше не бу…!
И гуманное правосудие решило не вешать их на реях, а оставить отбывать свой срок в лагере. Что было гуманней – вопрос сложный.
Но лагерных тартур пираты не выдержали и подались в лесные разбойники. В лесу был построен шалаш – штаб, на деревьях – гнёзда – боевые посты, из старых арсеналов достали оружие. Но это было уже не то, моряк на суше – что корова под седлом.
«Взвейтесь кострами синие ночи!
Мы пионеры, дети рабочих!
Близится эра светлых годов.
Клич пионера: «Всегда будь готов!»»
Были большущие костры лагерных праздников и маленькие, обычные, походные. Были хорошие задорные песни у костра и художественная самодеятельность. Была экскурсия в колхоз, на образцовую молочную ферму. Что мне, как настоящему знатоку и ценителю молока, очень понравилось: пей – не хочу! Как у тёти Лакери.
Прощальный карнавал, где мы, с друзьями из моего, младшего, отряда, благодаря оконным, ярко-жёлтым, занавескам, присутствовали в качестве непобедимой тройки мушкетёров, во главе с неунывающим Д’Артаньяном. Прощание, первые клятвы в вечной дружбе: «Один за всех, и все за одного!»
Дома две новости:
- Мы уже живём в отдельной двухкомнатной квартире!
- Приехали Нарыжные! Владимир Иванович на должность заместителя командира бригады. Наверное через год он стал командиром.
С Иваном мы были неразлучны. Время от времени круг друзей расширялся, кто-то присоединялся к нам, кто-то отходил. Это были и старшие ребята и младшие, но наша дружба была нерушима, мы были как братья. Лидера, как такового, не было. Я был более подвижен, изворотлив, Иван медлителен, но упрям и прямолинеен, как танк.
Вся наша жизнь, все развлечения были связаны с Иртышом. Это красивая, широкая и быстрая судоходная река. С очень чистой водой и изобилием рыбы.
Сразу за Домом офицеров, отделённый большой песчаной косой, - залив, «лягушатник». С любой глубиной, от «по горлышко» до «лёжа пуп намочить». Здесь всегда куча детей и их мам.
Прекрасные песчаные пляжи и дно. С нашей стороны крутой обрыв, метров наверное пятнадцать, весь побитый дырками ласточкиных гнёзд. Вниз по течению, от городка, этот обрыв подходил прямо к воде, а вверх – отступал всё дальше. Там были заливные луга, полоска лиственного леса, а дальше – даже зарыбленные маленькие озёра – ямы, где вода обновлялась только в половодье.
Весь досуг отдавали реке. Плавать научились быстро: по-собачьи, по-морскому, в размашки и на спинке. В первый же год ходили на длинные заплывы по течению и совершили первую экспедицию на «тот» берег. Плыли на автомобильных камерах. И, хоть зашли далеко, нас чуть не пронесло мимо острова. Напротив городка было два острова, больших, с лесом, разделённых неглубокой, но широкой, метров сто, протокой, с очень быстрой водой. А дальше, по течению, река делала довольно крутой поворот, с сопутствующими водоворотами, где каждый год кто-нибудь тонул, вплоть до пловцов – спортсменов.
Эта экспедиция была для нас подобна подвигу Робинзона Крузо. Вторая, уже без камер, своим ходом, вплавь, была предпринята на следующий год, после второго класса. На обратном пути удачно выплыли на своих родителей, повергнув их в шок. Ивана скромно выпороли, а с меня, бледная, как полотно, мама взяла слово больше этого не делать. Отец не сказал ничего, даже старался не смотреть в мою сторону, отводил растерянный взгляд, как будто должно быть стыдно не мне, а ему. Они ведь уже похоронили двух сынов. Что они пережили? Это конечно страшно.
Моего слова хватило дня на два. Преграды нас только подтолкнули открыть регулярные рейсы то за черёмухой, то за цветами, то за камушками.
Подальше от городка, на деревьях, устраивали штабы. Собственно, штабы были разные, но всегда были. Первые – в подвалах домов, под лестницами, на крышах. Но по мере роста криминализации и ценности, хранимых там вещей, переносились всё дальше от всевидящих глаз наших мам. Рыли землянки в степи, в крутых берегах реки, куда можно было добраться только вплавь, плели из веток и строили из досок, тщательно маскируемые, «гнёзда» на деревьях, с верёвочными лестницами и мостами между ними. Для изготовления которых за одну ночь были срезаны все бельевые верёвки в наших двух кварталах.
Игрушек не было, всё делали сами. Первые машинки вытачивали из кирпичей. Легковые и грузовые, трактора и военные тягачи. Создавали целые автопарки. Столько тратили времени и сил, что играть уже не хотелось. Любовались творениями рук своих и вытачивали новые, ещё краше.
Потом были «Три мушкетёра» - пошли проволочные шпаги, «Спартак» - деревянные короткие мечи, «Гусарская баллада» - сабли и пистолеты. Первые пистолеты шпулечные – резинка и алюминиевый скоблик, с бельевой прищепкой, потом с курком, позже различные самопалы, поджиги, взрывпакеты различных модификаций, бутылки с карбидом, болты, трубки, ключи. Всё это начинялось, вот уж поистине, адскими смесями. В ход шли спички, магниевые и алюминиевые опилки, серебрянка, бертолетова соль, красный фосфор, марганцовка, кристаллический йод, все возможные виды пороха и все существующие калибры патронов.
Мы ведь жили в военном городке и у нас были отцы и старшие братья: было где «стянуть» и у кого научиться. Если бы не наши мамы, у нас и атомная бомба была бы, хотя бы маленькая. Только они, своими регулярными обысками, заставляли нас соблюдать договор о нераспространении.
Не говоря о старших братьях, даже у меня, в четвёртом классе, был самодельный однозарядный мелкокалиберный пистолет, а в пятом, за деньги из своей копилки, рубля три, уже купил себе пистолет ТТ. Весь обгорелый, но рабочий. Только без обоймы, приходилось заряжать через выбрасыватель. Но детские пальчики тоненькие, везде залезут. Его я честно сдал, вместе с парой «финок», перед уездом первому в городке, только что появившемуся милиционеру. К чему меня подтолкнул какой-то герой невидимого фронта, неизвестный мне «Павлик Морозов». Для беседы участковый пригласил меня прямо с урока, «с вещами». Отпираться было бессмысленно. Но, благодаря обилию таких «цацок» у детей, до отца это даже не дошло.
Обгорел этот пистолет, скорее всего, на полигоне. Семипалатинский атомный полигон, о котором так много говорили империалисты и прочие противники советской власти, находился всего в ста километрах от нас. Тот городок назывался «Берег», наверное по телефонному позывному. Позже я на карте встречал название станции Конечная. Хорошее название, не в бровь, а в глаз.
Почти каждое воскресенье, в 11.00 часов проводились ядерные испытания. По гарнизонному радио нас приглашали выйти из домов на безопасное расстояние, с документами, деньгами и ценными вещами. Тут можно было видеть разницу между имущими и малоимущими. Городок, в основном, лётный. В те времена, у лётчиков уже были личные машины, моторные лодки и прочие предметы мелкобуржуазного разложения, то есть роскоши. А ПВОшники или пушкари, как нас называли, - голь перекатная. Дай Бог нормально в отпуск в Европу съездить всей семьёй. Соответственно и выходили: лётчики с чемоданами, а наши родители – с семечками.
Мы, пацаны, сначала выходили со взрослыми, а потом, наоборот, залазили на крышу. Интересно когда дом качается.
Время от времени ходили солдаты с приборами, измеряли уровень радиации, отмечали на домах трещины.
Наши отцы бывали на полигоне регулярно. Из их разговоров мы знали, что испытаниям подвергались все виды боевой техники и вооружения, а также вся бытовая техника и легковые автомобили. Только этот дефицит ставился подальше от взрыва, разбирался и, в виде запчастей, отправлялся, целыми эшелонами, в более населённые части страны.
Кто этим занимался? Конечно не рядовой состав, но втянут в этот бизнес был довольно большой круг лиц, в том числе и из нашей части.
Был период, у всего нашего мальчуганства, больших морских сражений и походов. Который, как и у Петра Алексеевича, Первого, начинался с кораблестроения. Строили различные конструкции, порой и оригинальные. Ребята постарше строили настоящие лодки, хотя и самого простого профиля – плоскодонки и байдарки. А нам бы, что попроще: почти всё на базе автомобильных камер, от индейских пирог, ноги в воде, до авианосных дредноутов на десяти, связанных досками, баллонах. Витька Елесин сделал деревянный каркас, обтянул его старой солдатской плащ-палаткой и несколько раз покрасил это половой масляной краской. Мы, с Иваном, пошли ещё дальше по пути упрощения конструкции: две параллельные доски, с зарезанными полукругом концами, и прибили лист фанеры. Получилось два корыта, где-то полтора метра длиной и метр между бортами. Хоть и с трудом, но на борт мы могли взять даже десант – ещё одного шпингалета младшего школьного возраста. Наши МДК, малый десантный корабль, сильно сносило течением, по этому всё, на что они были способны, это бои в лягушатнике. Но каждый день их нужно было носить из дома к реке и обратно, а с учётом обеда – дважды. Мы их пытались модернизировать: заменяли фанеру брезентом, ставили паруса, но это только утяжеляло конструкцию – распорки, мачта, банка. Проще было снять эти клипера с вооружения, а всю матросню опять забрить в мушкетёры.
В этот период шло большое сокращение армии. Правильнее наверное – реструктуризация. Расформировывались части, кого-то отправляли в запас, кого-то в другие войска. В нашей части можно было встретить офицеров в лётной форме и, что особенно приятно посреди пустыни, моряков.
В поддержку решения правительства, в газете «Известия» был напечатан фельетон Степана Олейника «Гиревик». Его смысл состоял в том, что офицер на службе «бьёт баклуши», в сорок пять лет выходит на очень солидную пенсию и, от безделья и избытка здоровья, развлекается гирями. Это было в начале шестидесятых, когда практически все офицеры, пенсионного возраста, были фронтовиками. Ответ написал поэт, не оставивший своего имени потомкам, хотя я и пытался его найти. Поэма так и называлась: «Ответ Степану Олейнику на фельетон «Гиревик»». Наверное, была она, переписанная, у каждого офицера. Даже через двадцать лет, когда уже служил сам, я встречал молодых офицеров, знавших поэму наизусть. Она и сейчас хранится в моём архиве:
Здравствуй дорогой Степан!
Пишет с Н-ска капитан.
………………………….
По порядку, понемногу
Опишу его дорогу…
…………………………..
Его били пулемёты,
Накрывали миномёты,
Жгли, бомбили, окружали,
Окружив, уничтожали.
А он жив, назло врагу.
……………………………
В зной, в пургу, и в дождь, и в град
В поле он ведёт солдат.
Он не ведает покою,
Он готов в поход и к бою.
…………………………….
У военных, всякий знает,
Середины не бывает.
Коль Восток – так это Дальний,
Если Север – так уж Крайний.
………………………………
Пусть писака умный тот
Примет роту или взвод,
Пусть лет двадцать он прослужит,
Пусть судьба его покружит,
Пусть пешком пройдёт пол света
На ученьях в одно лето.
Пусть в наряде год пробудет,
Пусть сирена его будит,
Пусть семью, за все лет двадцать,
Он посмотрит лет двенадцать.
Пусть в лесу, среди зверей,
Поживёт он без людей,
Пусть узнает все невзгоды,
Пусть пройдёт огни и воды,
А потом уйдёт в запас.
Это будет в самый раз.
Самый голый реализм поэмы был у меня перед глазами, а проза поэзии подсказывала, что беззаботное, счастливое детство это аванс, данный мне перед службой. Что не служить я не могу, не имею права, это было бы предательством, не только по отношению к нашим отцам, но и ко всему человечеству, которое отстояли именно они. В офицерской чести и самоотверженности в службе сомнений не было.
Капитаном третьего ранга был и заместитель отца Кузькин. Кузькины коренные Питерские, точнее – Ленинградцы. Много лет жили в Германии, в семье говорили на немецком. Больших интеллигентов в своей жизни я не встречал. Магнитофонные записи у них были только классической музыки, причём, больше камерной. Стены квартиры были обвешены репродукциями картин, которые менялись каждый месяц, с обязательным экзаменом Андрею, их сыну. Он на год был младше нас, но гуляли мы вместе.
Кроме общеобразовательной школы, и я, и Гена учились в музыкальной, по классу баяна. Ходить надо было со своим инструментом, для чего был сшит чехол с лямками, как у рюкзака. Баян был очень большой и тяжёлый, но до пятого класса я довольно успешно совмещал эту атлетику с учёбой.
Успехи в музыке и пении поставили меня на путь к звёздам, то есть привели в художественную самодеятельность. В военных городках это солидный пласт культуры. Женщинам работать негде, хотя многие из них имели гуманитарное и музыкальное образование, были молоды и энергичны, как говорили, имели активную жизненную позицию. И конечно же все они хотели, чтобы их дети меньше лазили по свалкам металлолома, всё шире развивая свои пиротехнические способности.
Создавались женсоветы при воинских частях и родительские комитеты в школе, хоры детские, мужские, женские и смешанные, с колоссальным количеством активных членов, драматические кружки, духовые оркестры и клубы чтецов…
И всё это в трёх экземплярах: в школе, в части и просто во дворе. Причём, дворовая самодеятельность была организованная женщинами и самой детворой. Последнее из явлений пожалуй самое уникальное. Были написаны две пьесы. Одну написал мальчик: фашисты – советский разведчик – партизаны; а вторую – девочка, чтобы не ударить лицом в грязь: глупый поп – шустрый слуга – барышня. Создали кукольный театр, кукол делали сами из папье-маше. А кроме этого, кто во что горазд: песни, танцы, стихи. Во дворе, благо места много, сколотили эстраду, правда, небольшую, но зато с гримёркой, поставили скамейки. Абсолютно всё делалось детьми, без малейшего вмешательства взрослых.
За один театральный сезон, сентябрь – октябрь, было дано четыре концерта, длительностью до пяти часов. Потом, естественно, всё было заброшено, надоело. Чего нельзя сказать об официальной самодеятельности. На все праздники, безотказно: в школе, в Доме офицеров, для солдат отдельно, в госпитале, во дворе, в порядке культурного обмена с соседними частями и регулярные смотры-конкурсы, как по линии народного образования, так и под зорким, заботливым оком политотдела.
Я, поющий в Братске под аккомпанемент Геныного баяна, дорос до серьёзного эстрадного оркестра части.
* * * * * * * * * * * *
По радио сообщили о снятии Н. С. Хрущёва с постов Генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Верховного совета.
Как раз папа пришёл на обед, и я, радостно, ведь критику некоторых его решений давно слышал от взрослых, сообщаю ему:
- Никиту скинули! – на что услышал очень резкое:
- Тебя пока это не касается.
Со мной он таким тоном никогда не разговаривал. Или жизнь научила придерживать язык, и он давал мне первый урок осторожности, или действительное отношение к Никите Сергеевичу было значительно сложнее, чем принято считать.
Тяжело и неблагодарно судить прошлых правителей, а мы, средние обыватели более поздних поколений, вообще не имеем права. В частности Хрущёв: хотел досыта накормить страну – стал выращивать кукурузу, как самую урожайную и универсальную зерновую культуру; старался обеспечить всех квартирами – строил блочные малогабаритки, но много и быстро. А какое это было счастье, после бараков, общаг, коммуналок, получить отдельную квартиру! Стремился к созданию эффективной, малочисленной, высокотехнологичной армии – фактически построил ракетные войска стратегического назначения, войска ПВО, атомный флот, стратегическую авиацию. Но в памяти многих, вбитое в головы политиками: Хрущёв – создатель очередей за хлебом, автор пресловутых «хрущёвок», ставших синонимом чуть ли не лагерных бараков, человек который разогнал армию. Да, ещё: он ведь перед Сталиным танцевал «Гопака»!
А почему перед Сталиным? Может просто танцевал? От широты натуры, чтобы тряхнуть казацкой удалью, чтобы показать, что он простой выходец из своего народа, что не забывает свои корни. Что же в этом плохого?
* * * * * * * * * * * *
Одноклассники, в основном, дети военных, хотя жили в городке и гражданские. В классе было до десятка казахов. Все хорошо говорили по-русски, различий между нами не было.
В стороне держался только Каюмов, его отец был при высокой должности, а чинопочитание у азиатских народов, как я успел заметить, вообще хорошо развито. Каюмов сумел перенести это чванство и на себя.
Казахские девочки – тихие, пугливые и смешливые газели. Общались, в основном, с девочками, на мальчиков только озорно стреляли глазками и, после перешёптываний, обидно смеялись.
Самой яркой личностью, из казашат, был Байдалимов. Байдалимчик, как все его звали. Невысокого расточка, с большой, абсолютно круглой, налысо выбритой, головой. Воистину – луноликий. Его ничем нельзя было омрачить. Смешливый и простодушный, с детской непосредственностью объяснял девочкам, что такое обрезание и даже показывал, но девочки убегали:
- Дурак!
Происхождением, Байдалим, был из очень бедной и много многодетной семьи. Жили они в степи, на кошаре. Ходить в школу далеко, занятия он часто пропускал и учился, мягко говоря, неважно. К началу учебного года ему покупали синий лыжный костюм, как говорили «с начёсом», и его он не снимал до нового учебного года, в самом прямом смысле. Он не мылся и не стирался, искренне удивляясь:
- Зачем?
От него исходил резкий специфический запах. Приятным не назовёшь, но и отталкивающим тоже. Дискомфорта в наши взаимоотношения этот запах не вносил. Нижнего белья под лыжным костюмом не было, появляющиеся дырки, даже большие, зашивались редко, не говоря уже о мелких. Смуглой попе смеялись девочки, смеялся сам Байдалимчик, но скоро привыкали, до новой дырки.
В апреле уже можно было купаться, часто ходили на речку всем классом, после уроков. Байдалимов купался голый. Сначала убегали девочки, но потом стали прогонять его, и к компании он присоединялся уже водным путём. Сверкнув ягодицами, делал «уточку», получал от наших хохотушек привычное:
- Дурак!
- Вот дурак! Вы только посмотрите! – и плыл одеваться.
Загорать прибегал уже в своих тёплых штанах.
В Чагане была прекрасная охота и рыбалка. Отец охотником не был. Хотя и покупал ружьё, под давлением товарищей, но так ни разу из него не выстрелил. Говорил, что в войну настрелялся.
Нарыжные – другое дело. Заядлым рыбаком и охотником был не только Владимир Иванович, но и Валентина Захаровна. Долго ещё их наследники будут носить воротники из рыжих лис, а мы часто лакомились у них зайчатиной, фаршированной дробью.
Зато рыбалкой увлекались все. Ехали автобусами и служебными машинами, семьями, всем коллективом части. За один заход бредешком, метров пять – семь, вытаскивали ведро рыбы и обязательно пару щук. Разжигали костры, уху варили ведрами, пили горькую, купались, дурачились и, конечно же, пели.
Чуть дальше от городка, где меньше шума, рыба шла сплошным косяком уже метр от берега. Можно было привязать крючок с ниткой прямо к пальцу, без удилища и наживки, и подсекать чабаков, размером с хорошую ладонь, видя в воде, хрустальной чистоты, как они «нюхают» хитрую снасть. Любители ловили на удочки, закидушки и перемёты, но это, считай, - спортсмены.
В трёх километрах от городка в Иртыш впадала речушка Чаганка. Весной это грозная полноводная река, метров тридцать шириной, подмывала берега, меняла песчаное русло и легко сносила все мосты. А после половодья это «переплюйка», по колено. Машины легко переезжали её вброд, пока строился новый мост, и история повторялась. Вот здесь-то была моя любимая рыбалка – руками. Под камнями пряталась очень вкусная рыбка – галец. Круглая, сантиметров до двадцати пяти длиной, похожая на угря. Без костей, один хребет.
Утром я мог подскочить на велосипеде, за пол часа наловить трёхлитровый бидончик и накормить всю семью вкусным завтраком.
Были варвары, которые делали железные полутораметровые вилки или просто столовые привязывали к палкам, чтобы даже не наклонятся, и били, часто перебивая рыбу пополам. От этих половинок меня бросало в дрожь.
Занимались этим только взрослые дяди, пацаны ловили чисто – руками, престижно.
Зимой из части отправляли рыбаков на озеро Зайсан, для всей части. Мороженая рыба привозилась машинами и делилась мешками.
Солдаты тоже не были обижены. Их вообще кормили хорошо, везде на дивизионах были большие подсобные хозяйства: свиньи, куры, даже коровы. Были огороды и большие бахчи. Свежие арбузы и дыни все ели до Нового года. Солдаты умудрялись делать арбузное вино, брагу, прямо на бахче. Вырезали в арбузе треугольник, как на пробу, насыпали немного сахара, для затравки, и через несколько дней спиртсодержащая бурда готова. Долго офицеры не могли догадаться об этих плантациях Бахуса.
* * * * * * * * * * * *
Городок в степи. Зона полупустыни. Это «полу» - делит Иртыш. На его правом берегу сосновый лес, где-то там есть совхоз, ближайший населённый пункт. Но ехать до него далеко, через паромную переправу, мостов нет. На нашей, левой стороне, настоящая пустыня.
В песне поётся «вечная весна», а там, в Казахстане, вечное лето. Очень короткая осень, это когда уже осыпались высушенные солнцем листья с посаженных деревьев. Короткая зима, как правило, снежная, ветреная. Снег пополам с песком, сугробы очень плотные, утрамбованы ветром. Мы ножовками пилили большие кирпичи и строили грандиозные крепости, а в наносах у бетонного забора рыли лабиринты ходов. Получалось нечто среднее между Киево-Печерскими лаврой и Линией Маннергейма. А весна это пара обильных, нежно радиоактивных, дождей, скромно цветущая степь, жуки скарабеи, строящие свою «снежную бабу» и ковыль, серебряным морем.
Вечное лето, оранжевый мир: оранжевый песок, оранжевое солнце, дома, покрашенные в грязные жёлто-розово-оранжевые цвета, и даже редкие чахлые деревья и кустарники, в городке, облеплены толстым слоем оранжевой пыли.
Песчаные бури, какую дозу радиации они несли, никто не знал. Тоже оранжевые. Песок, пыль всегда и везде: на зубах, в квартирах, с герметично заклеенными окнами, в еде, в чернильнице-непроливашке, даже в воде, текущей из крана. К ним привыкаешь, и скоро хрустишь, вроде даже со смаком.
* * * * * * * * * * * *
В части ЧП – взорвалась ракета. Точнее – самозапустилась на пусковой установке, в горизонтальном положении, а взорвалась, самоуничтожилась, не видя цели, уже перевалив за капонир.
Живы, слава Богу, все, но пять солдат обгорели. Самому тяжёлому необходимо переливание крови. Нужны доноры, перенёсшие ожоги. Я, к тому времени, на боевом счету уже имел два обширных ожога третьей степени. Кипящим парафином, Гена варил первобытные жвачки, и, как это ни стыдно, манной кашей. Умудрился вывернуть на себя кастрюлю ещё в Братске.
Мама, вроде мимоходом, спросила, смог бы я сдать свою кровь. Она спросила так, между прочим, наверняка зная, что найдутся взрослые доноры. А я ребёнок очень впечатлительный. Мне страшно! Это ведь, фактически, кусок меня отрежут и кому-то отдадут.
А я не дам?
А кто-то умрёт?
Я сильно переживаю, не могу ночью уснуть. Отказать я не могу, но эта кровь, по ощущениям, как-то превращается из «куска меня» в «часть меня», в уже нечто одухотворённое, часть моего сознания или как мой ребёнок. И я должен его кому-то отдать. Но кому? Никому не говоря ни слова, я иду в госпиталь, знакомиться с солдатом, даже несу какую-то передачу. О том, что я будущий донор, конечно же, молчу. Солдат очень плох, лежит весь в бинтах, лежит даже не прикрытый одеялом, считай, без сознания. Где нет бинтов, видна сгоревшая потресканая кожа, сочащиеся страшные раны. Я уже страдаю за него, как за себя, вроде даже боль чувствую, я уже не сомневаюсь, что сделаю всё возможное, чтобы облегчить его страдания. Хожу каждый день, но кровь у меня никто не просит, а через неделю его, самолётом, отправляют в Москву. Я, хоть и сожалею, что не смог ему ничем помочь, но вздыхаю облегчённо. Всё-таки страшно!
* * * * * * * * * * * *
Пасха. Мама, с тётей Валей, заранее покрасили яйца, напекли пасок, пирогов. Наготовили от души. Мама ещё суетится, как всегда, поёт. Папу ждём со службы к обеду.
Стук в дверь, и сразу кто-то вошёл, дверь никогда не закрывалась:
- Можно?
Мы, с мамой, спешим встретить гостя. На пороге стоит пожилая женщина, в старой фуфайке и тёплом платке, не смотря на жару. Толи нищенка, толи пьяничка, а может больная:
- Христос Воскрес!
- Воистину Воскрес! – радостно отвечает мама и троекратно целует женщину.
- Подайте, Христа ради.
И мама быстро накладывает ей в торбу всё что есть у нас вкусного и ещё и денег даёт.
- Дай вам Бог здоровья! Спасибо, милая!
- Хай и Вам Господь допомогае! – почему-то по-украински отвечает мама.
Проводив женщину, она села к столу и задумалась, с какой-то светлой, мечтательной улыбкой.
- Мам, а ты чего с тётей целовалась? – спрашиваю я.
Мама прижимает меня к себе, целует, гладит по голове:
- Сегодня, сынок, Святая Пасха. День, когда воскрес Иисус Христос, распятый на кресте. Сегодня все должны говорить не «Здравствуй», а «Христос Воскрес!», а отвечают: «Воистину Воскрес!» - и целуются, в знак любви ко всем людям, говорят, христосуются. Это самый большой праздник на свете.
- Мама, ты что, в Бога веришь? Ты же коммунист?!
- Моя мама верила и меня молитвам учила.
- Ты что и молитвы знаешь?
- - Конечно, - и мама читает, с любопытством глядя на меня, какое она производит впечатление. – Отче наш, иже еси на небесех!
Да святится имя Твое.
Да приидет царствие Твое.
Да будет воля Твоя…, - она читает до конца, я не перебиваю её, я впервые слышу слова молитвы.
- Когда мы говорим: «Слава Богу!» или «Господи помилуй!», - это тоже молитва, обращение к Богу.
- Но ведь Бога нет, - не унимаюсь я.
- Этого никто не знает. Бога никто не видел и не может увидеть, но он везде. Кто-то ведь создал всё то, что ты видишь вокруг себя. А учит он только добру и любви, в этом ничего плохого нет.
- А почему верующих называют жёвто-блакитниками? – откуда-то вспомнил я.
- Нет, это наш, украинский флаг, жёлто-голубой. Жёлтое поле хлеба и голубое, блакитное, небо над ним. Он был раньше, до советской власти.
- При царе?
- Нет, ещё и царя не было. Была Киевская Русь, были князья. Всё это будешь в школе учить.
Я представил себе поле спелой пшеницы, на пригорке, у тёти Лукерьи, прямую линию горизонта и голубое, безоблачное небо. Красиво!
Действительно, трудно представить себе что-нибудь более украинское.
* * * * * * * * * * * *
Во время песчаной бури, я пытался на велосипеде пробиться к дому, но на меня налетел мужчина, бежал вслепую. Сбитый, я ударился головой о бордюрный камень. Сильное сотрясение мозга, три дня не приходил в сознание.
Только оклемался, едем в отпуск на Украину. Пересадка в Новосибирске. Побежал за Геной через дорогу и угодил под машину. Черная «Волга» большого чиновника. Пять метров летел как птичка, только приземлился неудачно – головой асфальт примял. Снял скальп, разбил нос и глаз. Врачи пообещали хорошую лысину и зрение. Пророки, блин! Всё с точностью до наоборот: ни лысины, ни зрения.
Лечили меня в НИИ травматологии и ортопедии. Со мной остался папа, а мама, с Геной, поехали, пока, на Урал, к маминому брату, ссыльному, дяде Пете. Папа от меня не отходил целый день, сам жил в гостинице, рядом. Купил мне сначала радио подушку, для трансляционной сети, но радиосеть работала плохо, так он принёс транзисторный приёмник «Атмосфера-2М». Это была страшная редкость. Но побыл он у нас только до приезда на Украину. Дядя Сеня был от транзистора в таком восторге, что папа не мог ему его не подарить.
В палате нас было четверо, все очень тяжёлые. Но отец, балагур и весельчак, сумел создать такую атмосферу, что стоны прекратились, только смех, сквозь боль и кряхтение.
Подлечили, подлатали, выписали досрочно – отец дал расписку, и поехали за мамой, в село Петрокаменское, под Нижним Тагилом.
Интересны и непривычны уральские сёла. Основательные, крепкие и мрачные. Дома на два входа – чистый и рабочий, с кухни, стоят одной стеной прямо на улицу. Под окнами, обязательно, скамейка. Высокие дощатые заборы, глухие, непробиваемые ворота, с запорами из цельного бревна. Вот где «мой дом – моя крепость». Чистый двор застелен толстыми струганными досками, всё хозяйство, считай, под одной крышей: везде навесы, дощатые тротуары. В конце маленького, по украинским меркам, огорода обязательно – баня. Всё из некрашеного дерева, потемневшее от времени, какое-то куркульское, страшноватое.
Дядя Петя и тётя Настя, его жена, уже на пенсии, но держат большое хозяйство: корова, свиньи, пчёлы и вся остальная мелочёвка, как положено. Есть мотоцикл «Иж-49», раритет Ползунова, и мотороллер «Тула». Гене уже доверяют кататься, а мне даже сзади нельзя – болит голова.
Радости дяди Пети не было предела: не знал куда посадить и чем угостить. Русская печь «не выключалась», с раннего утра до глупой ночи там что-то варилось, пеклось, томилось и шкварилось.
Лес, большие луга, горы – холмы, чуть больше чем у нас на черкащине, - приволье. Но дорог нет. В распутицу, то есть всё лето, раз в неделю в Нижний Тагил летает самолёт «Ан-2», кукурузник. За две недели, что мы там гостили, солнышка не видели ни разу. Всё время моросил дождь. Таким мне Урал и запомнился.
* * * * * * * * * * * *
Первый звонок пятого класса. Зоя Васильевна передаёт нас Светлане Ивановне.
Расчувствовалась, расплакалась. Каждому что-то поправляет в одежде, целует и идёт к своим новым первоклашкам.
Новая классная дама, Светлана Ивановна, преподаёт математику. Мы у неё первые. Она только закончила институт и приехала в городок с молодым лейтенантом. Молодожёны, детей у них ещё нет. Лейтенант тоже здесь, на линейке, он снисходительно смотрит на нас и с восторгом на свою Светлану, свет Иванну. Та же, с ума сойти какая, серьёзная, в своём новом статусе, и абсолютно не замечает своего супруга.
Светлана, как мы её звали, хороший знающий преподаватель, в меру требовательна. Сумела привить нам любовь к предмету, а кого надо и заставила полюбить. Но она уже не та мама-квочка, к которой мы привыкли, а настоящий руководитель: прочитать правило, повесить объявление на доске «классный уголок», провести собрание. Не было у неё ещё этой материнской жилки. Никому она не вытрет нос, не успокоит, не подбодрит.
Но в любой школе всегда есть педагог с широчайшей душой, который только и живёт школой, детьми и своим предметом. У нас такой была Серафима Ивановна, Сара, учитель географии. Кроме занятий, она вела факультатив, кружок, регулярно проводила различные викторины, географические вечера, выпускала сразу несколько стенных газет, разной тематики, а ещё вела туристскую спортивную секцию.
Уже давно заболевший путешествиями, я пришёл в секцию первым и притянул Ивана. Хотя для меня сухопутные маршруты были только уступкой детству. Я мечтал о море и кораблях. Мне как-то не попадались интересные книги о первопроходцах. Исключение составил отчёт Пржевальского о путешествии по Тянь-Шаню. Но разве могут холодные скалы и ледники встать в один ряд с экзотикой островов, тайнами глубин и мощью штормов. Против лошади Пржевальского вставала армия невиданных чудовищ. А его каравану противостоял целый флот линкоров, бригов, корветов и клиперов, с их гротами, стеньгами, шкиперами и марсовыми. Сколько поэзии и романтики, отчаянного героизма и показушной бравады. Вот что ждёт меня впереди, вот к чему я буду стремиться.
Но когда я, после аварии, одел очки, друзья сказали однозначно:
- Моряков в очках не бывает.
Я вынужден был это признать и, в принципе, смирился со своей судьбой, но играл всё равно в корабли и моряков. Даже если мы все играли в машины, я представлял себя на корабле. Ведь никто не видел, что я кручу не
